Президент России Владимир Путин еще 5 мая 2014 года подписал закон о запрете нецензурной лексики в произведениях литературы и искусства, в продукции средств массовой информации, концертах, театральных постановках, зрелищно-развлекательных мероприятиях, а также при показе фильмов в кинотеатрах. Определять слова и выражения, не соответствующие нормам литературного русского языка, будет «независимая экспертиза». За их употребление СМИ будут получать официальное предупреждение. 8 июня 2015 года Роскомнадзор вынес предупреждение журналу Maxim за использование нецензурной лексики. «Журнал опубликовал интервью, содержащее нецензурную брань», — говорится в сообщении ТАСС.

Поводом стало интервью с Сергеем Михалком. Текст беседы с лидером группы «Ляпис Трубецкой» под заголовком «Не, я в Россию не поеду» опубликован в разделе «К ответу», нецензурные слова закрыты звездочками. Музыкант утверждает, что ему небезопасно выступать в России из-за его проукраинских взглядов. Материал по-прежнему доступен на сайте издания.

Уже 9 июня в интервью журналисту Slon Magazine главный редактор журнала Maxim Александр Маленков сказал: «Я категорически не согласен с этим законом. Вопрос, подчиняюсь ли я ему. Да, я вынужден подчиняться. Это совершенно дурацкий, глупый и бессмысленный закон и, как обычно, невозможный к исполнению, порождающий массу казусов и, поверьте мне, вызывающий огромную головную боль и в Роскомнадзоре, и в судах. Никто не понимает, как им, этим законом, пользоваться».

Мне было пятнадцать, когда я «по большому секрету» узнала, что у Александра Сергеевича есть такие стихи, в которых … Набравшись смелости, на одном из уроков литературы я спросила учителя, правда ли это, почти не сомневаясь, что меня разыграли одноклассники. На удивление спокойно мудрая женщина ответила мне, что не только Пушкин, но и Лермонтов, а до них Иван Барков «позволяли себе немного лишнего». Искать «особенные» стихи Баркова учительница категорически не советовала: «Будете шокированы, а между тем, Барков талантлив, и он интересен другой, настоящей поэзией. А «те» стихи лет через десять прочтите, когда свои дети будут, тогда и оцените. Для детей же вашего возраста цензура нужна».

А вот «солнце русской поэзии» и «печального демона» мягко, но решительно стала защищать: «Понимаете, это молодость, желание щегольнуть красным словцом, некая демонстрация независимости, пренебрежения к запретам».

Она даже показала нам старую потрепанную книжечку издания шестидесятых годов со стихотворением Пушкина «Телега жизни» и выразительным многоточием во втором четверостишии:

С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошел! … мать!

Разговор длился два урока. Мы не писали конспект по статье Белинского, а с необычайным интересом узнавали «новое» о классиках великой русской литературы.

«Похабник и скандалист, Есенин — с каким-то странным и непонятным тогда для нас теплым чувством рассказывала учительница, — стихами скабрезного характера развлекал публику во времена своих буйных гулянок. И кстати, немного у него таких стихов. Совсем немного. Но вы не об этом думайте, а лучше перечитайте «Не жалею, не зову, не плачу…» И она стала наизусть читать Есенина, его пронзительные стихи о старой матери, об умирающей корове, о не понимающей поэта родине. Кто-то из девчонок даже заплакал.

— Читайте другое. То, что вы обнаружили у классиков, никак не умаляет их заслуг перед современниками и потомками. Наоборот, только доказывает, что это живые, обычные люди, со своими недостатками, проблемами, эмоциями, склонностью к экстравагантным поступкам в сложные периоды жизни.

Странно, но после этого разговора искать и читать произведения с нецензурной лексикой, кажется, ни у кого не возникало желания. Не было и возмущения или неловкости, думалось, что им, классикам, наверное, можно… Тем более, как ничтожна часть той, «другой» литературы по сравнению с тем, что дорого и мне, и моим сверстникам, и моей стране, и миру…

Прошло не так много лет с тех школьных дней, а литература и публицистика «с перчинкой» перестали бояться цензуры, и уже не прикрываются стыдливо многоточиями. Некоторые современные писатели и журналисты считают мат неизбежным спутником изображения реальности. Мол, какая жизнь, такие и литература, и журналистика. Вроде бы логично. Даже мой любимый Марк Твен остроумно призывал: «Давайте чертыхаться, пока есть время, в раю нам этого не позволят».

Может быть, поспорить с теми, кто считает, что «живое слово» журналиста и писателя должно быть настолько реалистичным? Возможно, не только меня задевает и коробит не само выбранное автором слово, а тот смысл, который он в это слово вкладывает. Помните Шалтая-Болтая? «Когда лично я употребляю слово, оно меня слушается и означает как раз то, что я хочу: ни больше, ни меньше».

Благодарю Шалтая за помощь в формулировании первой причины неприятия ненормативной лексики в литературе и журналистике: для многих из нас мат – просто мат, ничего более. Ничего глубокого и духовно ценного. Никаких метафор и сложного прочувствования.

«Хлесткая брань опустившихся, спившихся «героев нашего времени» должна выглядеть натурально, – убеждают нас авторы. — Неужели вы хотите, чтобы он, этот самый герой, ругался, используя куцый словарный запас второклассника и второгодника?»

Не хотим. Но и вторую причину «против» назовем: язык настолько богат, что иногда вполне приличный синоним или некая игра слов скажут больше, чем что-то хлесткое и натуральное. Как-то же получалось у Достоевского, Набокова, Чехова рисовать многие неприятные, даже отвратительные образы, не прибегая к бранным просторечиям. Великая Екатерина II убеждала подданных: «Бранныя слова оскорбляют уста, из которых исходят, столько же, сколько и уши, в которыя входят».

Не стоит выбирать для описания ощущений слово «оскорбляют», но дискомфорт, читая книги Лимонова, Аствацатурова, многие определенно испытывают. Да. Наиболее подходящим словом будет именно «дискомфорт», не смущение, не стыд, не брезгливость. Кажется, не читаешь, а проходишь проверку на лояльность и верность «правде жизни». Вот она, третья причина – душевный дискомфорт. Взгляд запнулся за одно слово, за второе, третье… И латинская приставка dis начинает управлять эмоциональным состоянием, нарушает привычное течение мысли, которое всегда сопровождает чтение.

Есть сомнения: насколько и от кого эта экспертиза будет независима? Может быть, прав польский математик и педагог Хуго Штейнхаус? «Вычеркнуть из чужого произведения неприличное слово такая же наглость, как вписать неприличное слово».

Поделитесь с друьями:

Leave A Reply